Домой Интервью Судебный пристав — Екатерине Белых: «Я не должен реагировать на хамство и...

Судебный пристав — Екатерине Белых: «Я не должен реагировать на хамство и оскорбления. Но нервов не хватает»

Фото: Игорь Зарембо/РИА Новости

«Я должен не реагировать эмоционально на хамство и оскорбления. Но, на самом деле, не всегда хватает нервов. Мы реально сидим на успокоительных». Судебный пристав о своей непростой работе, отношении людей, коммуникации с судьями и другом.

— Почему ты выбрал профессию судебного пристава? Как так получилось?

— Получилось это из-за личных проблем с законом. До 2015-го все время работал в коммерции, и коммерция оказалась обманчивой, неэффективной. Обманывали постоянно на деньги, обманывали на время, несвоевременно платили. Последнее время работал в автосалонах и трудоустройство оказалось неудачным: начальники оказались мошенниками. Я проработал тогда всего неделю и нас задержали всех: машины-то старые продают, продают с большой наценкой. Особо я в этом деле не участвовал, поскольку не работал долгое время. В общем, коммерция меня разочаровала и я решил пойти в госслужбу, посмотрел в интернете какие службы вообще есть, куда я подхожу со своим средним образованием. И наиболее быстрым трудоустройством оказалась ФССП.

— Расскажи, чем конкретно ты занимаешься, в чем суть твоей работы?

— Обеспечение безопасности непосредственно судей, присяжных заседателей и иных участников судебного процесса, а также граждан, находящихся в суде.

— С позиции твоей практики, какая опасность наиболее вероятна для судей или присяжных?

— На самом деле, может случиться что угодно: от банального нападения до провокации и срыва процесса. На коллег нападали на входе в суд – обычные граждане, не осужденные, не подследственные, не преступники, не бандиты. Пьяный нападал с ножом из-за того, что его не пропускали. И с кулаками по той же причине нападали.

К сожалению, обществу мало известно, чем мы занимаемся. Думают, что мы такие злостные приставы, ходим по домам, выбиваем долги и чуть ли не грабим людей. Как они называют, «государственные коллекторы». Может, я ошибаюсь, но люди именно так считают, на мой взгляд.

— Объясни, почему это неверно?

— Служба делится на три составляющих: обеспечение безопасности – чем занимаюсь я. Непосредственно исполнение судебных актов , когда суд решает что-то, а исполнитель исполняет это решение, не он придумывает, что у человека нужно что-то забрать. Также есть служба дознания, которая занимается розыском людей, допустим, если отец забрал у матери ребенка, тогда служба дознания выясняет, находит его, допрашивает. Сами мы никаких решений не принимаем, чтобы человека как-то обидеть, оскорбить или что-то у него забрать.

— По сути функция полезная. Можно вернуть алименты, например. Как ты считаешь, почему такое отношение?

— Думаю, у народа негативное отношение к системе. По поступкам смотрят на одного человека из системы и думают, что мы все одинаковые. У каждого своя правда, допустим, гражданин, который не знает банальных правил поведения в суде, когда ему делаешь замечание, считает, что «у меня есть свои права, данные мне Конституцией», но не ознакомившись, не разобравшись в ситуации, начинает вести себя неподобающе. Я должен хладнокровно, беспристрастно отнестись к человеку, все объяснить ему. Должен не реагировать эмоционально на хамство и оскорбления. Но, на самом деле, не всегда хватает нервов. Мы реально сидим на успокоительных. Тенотен едим пачками, валериану пьем.

И прессе объясняешь, и не первый раз с одними и теми же работаешь. Это не самое большое зло. Есть неадекватные журналисты, много очень: во время процесса нарушают общественный порядок, пытаются задавать свои вопросы,  вести скрытую видеосъемку, шумно ведут себя. Насколько я знаю, во всех судах Москвы это запрещено без соответствующих аккредитаций.

— Тебе встречались коллеги, благодаря которым и складывается негативное впечатление? Которые получают удовольствие от скандалов или нагнетания конфликта.

— У нас нет таких, которые сами провоцируют. Я знаю таких людей, но не у меня в коллективе. Вообще есть такие, которые могут провоцировать, это воспитание, природа, от нее никуда не уйдешь. Не знаю, получают ли они от этого удовольствие или просто вредничают, пытаются показать свою важность.

— У тебя есть какая-то коммуникация с арестантами?

— Нет и не должно быть контактов с арестантами. Мы можем ответить на какой-то банальный вопрос, например, о времени, но мы никаким образом ничего не передаем им, не дотрагиваемся, не провожаем. Бывает, что арестанты ведут себя некорректно: хамят, орут.

— Пристав не имеет права трогать арестантов?

— Это работа конвоя. Наша задача – безопасность судьи, всех граждан, мы отвечаем за зал. А с арестантами работает конвой. У них свои задачи.

— Ты когда-нибудь наблюдал, чтобы конвой применял неоправданную силу к арестантам?

— Я лично не наблюдал, но много раз слышал от арестантов подобные истории. Есть такие рецидивисты, которые не своим видом дают это знать, а своими поступками. Когда зачитывают дело: где этот человек был, сколько раз был, что делал вообще, из-за чего его посадили. Есть такие, которые сами нарываются, это видно и понятно. Слышал, о том, что применяют силу, но лично никогда не видел.

— В чем разница между конвоем и приставом?

— Конвой сопровождает арестантов, ограждает их от побегов и так далее. А приставы только защищают, обеспечивают безопасность граждан и людей в суде. У нас задача – пропускной режим, да и в общем безопасность каждого. Чтобы никто не занес ничего плохого.

— Где стресс больше? У конвоя или приставов?

— Мне кажется, одинаково. Хотя, конвой работает только с ограниченным количеством людей, а у меня бывает до тысячи человек в день, которые могут вести себя абсолютно непредсказуемо, провоцировать, улыбаться, а за спиной хамить.

— Ты наблюдаешь арестантов в зале суда и в здании до и после, наблюдаешь сам судебный процесс. Как ты считаешь, много виновных?

—  Много. Простая логика вещей. Когда слушаешь процесс, слушаешь, понимаешь, что некоторые факты, которые пытаются привести, не всегда сопоставимы.

— Ты прокуроров наблюдаешь, видишь процессы, которые объективно «не бьются», видишь прокуроров, которые с каменными лицами излагают вещи, в которые сами не верят. Что ты об этом думаешь?

— Я не имею права лезть в это. А думаю по-человечески, что такой беспредел творится – наблюдать за этим не то что неприятно – вера пропадает.

— А ты веришь в правосудие? В судебную систему?

— На моих глазах даже оправдательный приговор один раз был.

— Были на твоей практике случаи, когда ты видел, что адвокат работает против подзащитного?

— Да, я видел такое. Но я понимаю, что он работает против подзащитного только в меру своей глупости. Потому что он неопытный или просто бестолковый. Не специально.

— Что ты делаешь в свободное время, как разгружаешься?

— Спорт в будние дни, выходные провожу с девушкой и тоже спорт. С коллегами в будние дни, в пятницу мы можем отпраздновать, например, день рождения. С парой коллег мы видимся по выходным регулярно.

— Много коллективной коммуникации вне работы?

— Коллективной – нет, ее практически нет. К сожалению. Были мысли строить что-то наподобие корпоративных видов спорта, занятий, но время категорически не позволяет. Вчера, например, работали до 10 вечера. Когда с 6 утра до 10 вечера на ногах, еще пару дней не хочется ничего делать.

— Что самое сложное для тебя в профессии?

— Самое сложно, наверное, общение с гражданами. Убеждение их в каких-то порядках внутренних. Доказать человеку, что он сейчас неправ, что не надо совершать какие-то действие, не надо грубить, очень тяжело. Многие считают, что мы обычный ЧОП, обычная охрана. И думают, что им ничего не будет за то, что пошлют нас куда-нибудь. Но есть у нас пара статей административного кодекса. Будет штраф. Небольшой, но время потеряешь.

— Как ты считаешь, разделяют ли у себя в голове обычные граждане РФ приставов, которые обеспечивают безопасность, прокуроров и судей? Или просто воспринимают их как единое целое?

— Хочу повториться: нас мало кто знает как как какую-то внутреннюю службу. Так что нас они меньше всего опасаются. Люди обозлены, потому что думают, что всему причиной мы. Наверное, путаница между судьями и приставами у граждан складывается. Воспринимают всех, как сотрудников суда.

— Как думаешь, когда люди заходят в суд, они понимают, как себя можно и нельзя вести? Они понимают, что можно пойти почитать или несутся в своих заботах вперед скорей?

— Все в своих мыслях заходят, никому ничего не нужно читать. По большому счету, в каждом общественном месте есть правила поведения, но что мы знаем о правилах поведения в любом общественном месте? Как минимум, нельзя курить. Многие умудряются покурить в туалете суда.

— Ты так или иначе коммуницируешь и наблюдаешь родственников арестантов. Как у тебя эта коммуникация складывается?

— Я понимаю родственников и у меня есть внутреннее снисхождение к ним в плане ограничений. Я стараюсь меньше их ограждать от своего близкого, не мешать им как минимум смотреть друг на друга, не мешаю шепнуть что-то. Я создаю вид, чтобы и конвой, и судья понимали, что все под контролем, но какая-то лояльность есть к ним. Сопереживаю, понимаю, что им тяжело.

— Почему после того как ты выбрал для себя такой путь, ты на нем остался? Не было ли у тебя моментов, когда ты думал уйти куда-то: в коммерцию, в другую структуру?

— Думал уйти и в коммерцию, и в другую службу. И сейчас до сих пор я в поиске, но в пассивном. Если что-то предлагают, я рассматриваю. Остался, потому что пока некуда идти.

— А были пиковые моменты, когда доставало все?

— Это, наверное, больше относится ко времени, когда долго не был в отпуске, в отгулах. Вот сейчас подходит этот период – ближе к лету, на данный момент я 9 месяцев без отпуска и майские праздники не помогли.

— Как у тебя складываются отношения с судьями?

— Мы не общаемся. Чисто рабочие моменты. Все здороваются, прощаются, благодарят за какую-то помощь. Ничего более.

— О судьях можешь рассказать? У тебя есть какие-то симпатии, антипатии, бывало ли так, что к определенному судье на заседание идти не хочешь, потому что он сволочь?

— Я сейчас не хочу идти ни к одному судье. У нас в течение около полутора лет поменялся состав и поменялось около 80% судей. В силу, наверное, неопытности мне не очень интересно слушать дела. Были судьи, которые вели дела интересно, харизматично и по-человечески работали с арестантами. Я слышал такие моменты «без протокола». То есть, перед заседанием и после заседания они обсуждали какие-то моменты и согласовывали это с арестантами так, что арестант был доволен и меньше мороки судье. Это настолько красиво и интересно обходилось, но сейчас нет такого. Сейчас много надзора сверху, из городского суда. Постоянно в прямом эфире каждый зал и все судьи боятся всего, мне так кажется. И из-за своей неопытности пытаются соблюсти каждую точку, у них нет простого человеческого разговора с подсудимым. У них только УПК, УК.

— То есть человеческий фактор из судебной системы ушел? Почему, как ты считаешь? Почему взяли неопытных людей?

— Все ушли на пенсию. Других объяснений у меня нет.

— На твоей памяти, в твоей практике было такое, чтобы приставы реально граждан спасли или судей, присяжных? Слышал о таком от коллег?

— Я знаю много таких случаев, когда приставы спасали простых граждан. Это был 13 год. У нас есть статьи происшествий, которые мы изучаем, чтобы был наглядный пример. В области в суд зашел человек с гранатой или с двумя. И одну гранату удалось ребятам откинуть в лестничный проем, а на вторую пристав лег. Погиб. Насколько я знаю, ему дали героя.

— Таких случаев много, когда приставы работают на безопасность? Может быть, не настолько героических, но тем не менее.

— Часто мы забираем ножи, но это рабочий момент, потому что у каждого человека может быть нож, например, перочинный, который даже по сути оружием не считается, а вред причинить может. 

— Если бы эти нюансы чаще предавали гласности, может, и отношение поменялось бы? Ведь люди действительно не понимают, что ты в здании суда работаешь на их безопасность, а не на то, чтобы им помешать, нарушить права.

— Мы пытаемся каждый раз объяснить, что это ради их безопасности. Но все это воспринимается с усмешками. Люди заходят, у нас есть определенный алгоритм: спрашиваешь, есть ли что-то запрещенное при человеке, оружие, колющие, режущие предметы. И в ответ можно услышать, что бомба с собой, автомат с собой. Крайне неприятно, когда за целый день наслушаешься всякого. Можно психануть, услышав «бомба», нажать волшебную красную кнопку, положить человека. Но мы все понимаем, что только одного научишь и все. Если бы всех сразу…

— Были случаи, когда запрещенку арестанты проносили с собой?

— Этого не знаю. Мы же туда не заходим, не имеем права. Конвой постоянно разный, с ними контакт только рабочий: чтобы помочь с проводкой, попросить слушателей и прессу не мешать беспрепятственному проходу.

— Какой на твоей памяти самый страшный случай на работе?

— Наверное, эвакуация. Все эвакуации страшные. Потому что много народа, боишься за всех: за граждан, за себя. 

— И часто для сообщений есть реальные поводы?

— Ни разу не было. Пугалки. Для чего – не знаю, остается только догадываться. Может быть, какие-то процессы пытаются затянуть. Работа останавливается на несколько часов. Если в дневное время, то обратно могут запустить свободно. Практически всегда все «минерки» были не конкретно для одного суда, сообщение поступало всем. Это, насколько я помню, 18 судов Москвы. То есть, серьезная эвакуация.

— Как ты думаешь, при таком уровне стресса, в постоянном потоке людей, работая долгие годы, можно сохранить человечность? Есть же понятие «профдеформация», когда она наступает?

— Я сохранил свою человечность. Конечно, смотря что подразумевается под долгими годами. Пока я не «закоренелый пристав». Знакомые приставы, которые этим живут? Не знаю, у нас большая текучка. У нас, знаю, есть люди, которые работали и по 12 лет, но не в моем коллективе. В среднем работают года по три.

— Почему уходят?

— Зарплаты категорически не хватает. Летом кое-как выживаем, есть надбавки, около 15 тысяч сверху. Средняя зарплата пристава 35 тысяч. То есть 35-50 тысяч в зависимости от сезона.

— У тебя есть какие-то свои методы для опознания нарушителя? Как ты понимаешь, что человек несет в себе угрозу, скрывает от тебя что-то?

— Я разговариваю. Вывожу на диалог и смотрю, куда идет, насколько уверен в себе. Бывает, пристава приставляют к агрессору и он держится поблизости от человека.

— А с журналистами какие основные проблемы в коммуникации?

— Последнее время у нас проблем с ними нет. А в остальном – наглость.

— У тебя в практике были такие случаи, что говорили спасибо?

— Конечно. Каждый день говорят. Хоть за что-нибудь. Например, дорогу до зала суда покажешь. И за мою непосредственную функцию говорят. После осмотра даже.

Да и, опять же. Важно человеком оставаться, в любой профессии. Тогда и спасибо говорят.

 

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Оставьте ваш комментарий
Введите ваше имя