Домой Видео Ева Меркачёва: Мне сказали, что меня ненавидят сотрудники ФСИН и готовы испепелить

Ева Меркачёва: Мне сказали, что меня ненавидят сотрудники ФСИН и готовы испепелить

Известный журналист «Московского комсомольца» и член Совета по правам человека при президенте РФ Ева Меркачева в гостях у White News рассказала о современной правозащите и о том, как сама стала правозащитницей, о своем опыте посещения СИЗО и колоний, о печально знаменитых заключенных. Самое главное – готово ли ФСИН меняться в лучшую сторону. Об этом узнаете из нашего материала.

— Как обстоят дела с правами человека в России?

— Это достаточно глубокий вопрос, и я бы не сказала, что все однозначно. Закон об ОНК, который позволяет правозащитникам ходить в колонии, СИЗО, тюрьмы, ИВС, у нас уникальный. Я считаю, что нигде, даже в европейских странах, ничего подобного нет: вот так, чтобы в любое время дня и ночи человек с воли мог зайти в камеру и посмотреть, никого ли там не бьют, не пытают. В этом смысле мы можем гордиться, и все, что вокруг ОНК, – это действительно наша заслуга.

Но есть моменты, по которым мы проседаем. Не случайно изначально, когда Россия подписала Европейскую конвенцию против пыток, она обязалась создать условия, чтобы общественники смогли посещать места принудительного содержания. Потому что предполагалось, что сама себя система проконтролировать не очень может, не очень умеет. И поэтому могу сказать, что на сегодняшний день с одной стороны – здорово, что есть закон об общественном контроле, здорово, что есть ОНК, а с другой – мы понимаем, что есть система, особенно если речь идет именно о системе предварительного следствия, которая не заинтересована в том, чтобы люди до приговора суда чувствовали себя вольготно, и которые, конечно же, считают, что признание – царица всех доказательств. Соответственно, им хотелось бы, чтобы во время задержания, во время допросов человек ощущал себя под неким прессом, чтобы он поскорее дал те показания, которые нужны.

— Ева, а как вообще вы пришли к правозащите, как попали в ОНК?

— Я всегда очень любила расследовать и очень много тем у меня было связано с тюрьмой. Но изначально, когда я писала свои большие публикации, посвященные тому, что происходит за решеткой, я не знала, что есть закон об общественном контроле, что в принципе я могу все видеть другими глазами. У меня было несколько казусных материалов, когда ФСИН, тогда еще при Реймере, зная, что у меня живое перо, пытались подпустить к некоторым своим учреждениям и показать другую сторону. В частности, как-то в рубрике «Журналист меняет профессию» я «поработала» надзирательницей в СИЗО № 6, это женский изолятор. То, что мне показали, те камеры, которые мне показали, произвело на меня хорошее впечатление. И я написала вдохновленный репортаж о том, что на самом деле преступницы сидят в прекрасных условиях. Тогда на меня обрушилась критика. В частности, моя будущая коллега по правозащите Анна Каретникова, сейчас она сотрудница ФСИН, в блоге своем написала, что Ева Меркачёва совсем не понимает, о чем говорит, то, что ей показали – это фасад, за которым скрывается много другого. И потом, когда я все-таки получила право изнутри увидеть систему, когда ходила по камерам в качестве не журналиста, а правозащитника, я увидела как раз изнанку.

Тогда в первую очередь меня потрясло то, что многие женщины сидят за мелкие преступления. Удивил сам факт, что возбуждаются уголовные дела за совершенно незначительные правонарушения. Меня потрясло, что огромное количество арестанток у нас в московском СИЗО. Помню один момент: я сидела на лавочке, которая есть в каждой камере, и записывала жалобы. Женщины выстроились в очередь, было понятно, что их очень много. Посчитать было невозможно, поскольку камера большая, примерно я знала, что она рассчитана человек на 50, но сколько в тот момент там находилось, не могла предположить. Но я видела эту общую массу и про себя подумала: «Боже, а как же они тут спят? Наверняка тут не хватает мест». Я села на лавочку, стала записывать, спрашивать, выяснилось, что у каждой второй нет кровати и она спит либо на полу, либо на матрасе. Но когда у меня под ногами что-то зашевелилось, я испугалась, посмотрела под лавку и увидела, что там спят женщины.

Это меня очень потрясло, я была в шоке. Но тогда нам как раз удалось решить проблему, и до сих пор в московском СИЗО № 6, в единственном женском изоляторе, перелимита нет. Во-первых, я написала статью, которая сотрудников ФСИН возмутила, наверное, а всех остальных потрясла. Самое главное, что руководство ФСИН не стало все отрицать, они наоборот выехали туда с проверкой, вместе с нами заходили в камеры и убедились, что все так и есть, что перелимит жуткий. И проблема была тут же решена тем, что расселили этот изолятор. И сегодня я захожу в камеры и хотя бы не вижу этой ужасной картины. Хотя по-прежнему остается актуальной тема того, что женщина оказывается там за мелкие преступления.

— А как изменилось отношение администраций СИЗО, колоний к правозащитникам? Есть ли у них какая-то настороженность, проводят ли они какой-то инструктаж с членами ОНК перед тем, как запустить их в свою вотчину?

— Наверное, все зависит от того, как в каком регионе складывались отношения. Но у нас сейчас в Москве позитивное сотрудничество. Еще когда я была в прошлом составе ОНК, то об этом и не мечтала. Сейчас мы продвинулись далеко вперед, и сотрудники ФСИН уже не воспринимают нас исключительно как врагов.

Был момент много лет назад. Когда ты заходишь, встречаешься с сотрудниками, адвокатами, которые перетекают туда-обратно за территорию и внутрь. Я помню, мы вышли однажды из СИЗО, а один адвокат говорит: «Слушайте, как вас ненавидят сотрудники, если бы вы знали! Они готовы вас испепелить. То, что они говорят за вашей спиной, это катастрофа!». Я уверена, сейчас, даже если и говорят, то не так. И этому способствовала наша долгая работа, потому что мы убеждали, что не пытаемся навредить им каким-то образом, мы реально хотим сделать, чтобы люди, которые у них сидят, чувствовали себя лучше. Это выгодно в том числе и сотрудникам, потому что если у них в камерах не будут умирать, не будут болеть, то атмосфера в СИЗО будет здоровее, а люди, когда выйдут, будут хорошими словами вспоминать сотрудников. Мы все время повторяли, что люди в изоляторах находятся до приговора суда, соответственно, они еще не признаны виновными. Возможно их оправдают, может, потом их дело переквалифицируют на административку. Соответственно, нельзя к ним относиться, как к преступникам.И вот этот шаблон, когда априори к тем, кто попал в СИЗО, относились, как к злодеям, нам, мне кажется, по крайней мере в Москве, удалось сломать.

— Еще один аспект: я слышала, что следователи тоже как-то общаются с членами ОНК, дают разрешение общаться с подозреваемыми, обвиняемыми. Хотелось бы прояснить этот момент. Нужно еще и разрешение следователя?

— Нет, это не так. Члены ОНК имеют право посещать любые помещения на территории мест принудительного содержания и общаться с любым человеком, который там содержится. Единственное – закон прямо указывает, что мы не должны спрашивать об уголовном деле людей, не интересоваться. Но у нас такая задача и не стоит. Мы проверяем условия содержания человека, не нарушаются ли они. Когда в процессе посещения кто-то начинает нам рассказывать об уголовном деле, я всегда говорю: «Напишите письмо в редакцию, тогда я его прочитаю и отвечу как журналист» или «Дайте мой телефон адвокату, скажите, пусть он со мной свяжется. Он придет ко мне в редакцию как к журналисту, мы с ним поговорим. А здесь давайте про то, что с вами происходит, не бьют ли вас, не пытают, кормят ли, не мучают?». Про все те вещи, которые нам кажутся бытовыми, но в условиях неволи они становятся важными: начиная от наличия туалетной бумаги и заканчивая прогулками, режимом. Все это важно, и об этом мы в первую очередь спрашиваем.

— У нас много СИЗО. А как-то отличаются, например, условия СИЗО «Лефортово» от СИЗО «Матросская тишина»? Многие высокопоставленные обвиняемые не хотят находиться в «Лефортово», просят любое другое СИЗО, лишь бы не это. С чем это связано?

— У нас в Москве 7 изоляторов и каждый из них – это отдельный город, отдельный персонаж, если мы их очеловечим. Я тоже поражалась тому, что они не похожи. Казалось бы, они должны быть типовыми, но ничего подобного. Это связано с историческими причинами: каждый изолятор появлялся в свое время, у него своя история и практически каждый по-своему легендарный, начиная от «Матросской тишины», «Бутырки» – это был Бутырский замок, которому почти 200 лет, и заканчивая «Лефортово», о котором вы упомянули. Соответственно, там все очень уникально и своеобразно. Ни в одном изоляторе вы не встретите ни похожих помещений, ни похожих камер, ни похожих сотрудников.

Многие заключенные периодически по своему «радио» тюремному передают, что лучше куда угодно, но не в «Матросску» или не в четверку. Ситуация меняется в зависимости от многих факторов: от того, кто там начальник, кто начальник оперотдела, какие люди там. Поэтому бывает так, что сейчас в «Бутырке» хорошо, а через месяц в «Бутырке» будет не очень хорошо. Мы как раз пытаемся это все отслеживать, но, повторюсь, иногда это бывает настолько стихийно: в изоляторе происходят события и от них зависит жизнь арестантов.

А про «Лефортово» скажу, что оно отличается, в первую очередь, тем, что все камеры двухместные. За небольшим исключением: буквально единицы камер 4-, 5-местные, и они образовались за счет того, что две камеры просто соединили вместе, разбив стенку. Зачем это было сделано: среди заключенных есть люди, страдающие клаустрофобией, которые говорят, что в маленькой 2-местной камере им очень тяжело и чувствуют они себя плохо. Кстати, одним из таких людей, который заявлял о клаустрофобии, был миллиардер Михальченко (бывший гендиректор холдинговой компании «Форум». В 2018-м его приговорили к 4 годам и 7 месяцам колонии общего режима по делу о контрабанде алкоголя – прим. WN), но, видимо, «Лефортово» вылечило все-таки от этой болезни, потому что я видела его в последнее время в обычной камере. «Лефортово» лечит, как многие шутят.

Этот изолятор, в сравнении с другими, отличается лучшим питанием – там действительно кормят хорошо и последние два раза я попробовала весь спектр пищи, который был: первое, второе, третье. Мы были во время обеда, и я могу сказать, что все это достойно, даже кисель. Это можно пить, это можно есть. До этого мы были с моим коллегой правозащитником, я помню, мне захотелось попробовать, что это – пресловутая пшено-гороховая смесь, ее просто очень критиковали все. И действительно, звучит как-то ужасно. Я попросила, чтобы ее принесли, попробовала, и это реально оказалось съедобным. Коллега съел целую тарелку прямо на моих глазах, чему я очень поразилась. Когда я потом об этом написала в газете, он сказал: «Вот, пришла слава. Очень хотелось бы запомниться не только тем, что я поедаю пшено-гороховую смесь в «Лефортово», но и какими-то другими делами». Это он так шутил.

В «Лефортово» неплохая медицина, но это все связано с тем, что изолятор небольшой, там порядка 300 заключенных. Но режим более строгий, чем в других изоляторах, и именно на это жалуются. Очень затруднен проход адвокатов. Мы понимаем, что людям, оказавшимся в изоляции, очень важно иметь связь с внешним миром. Защитники выступают именно в этой роли. К сожалению, у нас есть факты, когда адвокаты не попадают к человеку.

— Правозащитники об этом говорят, журналисты об этом пишут, адвокаты жалуются, а проблема не решается.

— В ближайшее время мы будем пытаться как-то решить эту проблему. У нас для этого есть инструменты. Надеюсь, скоро вы сами сообщите о том, что больше такой проблемы нет. Но пока она есть и остается. Я полагаю, что многие были заинтересованы в том, чтобы дела обстояли именно так. Разумеется, в первую очередь речь идет о следствии. Следователю важно получить первые показания, пока человек находится в шоке, когда он может наделать много ошибок, когда у него еще не выработалась позиция защиты. Вот тут важен адвокат, чтобы они вместе поговорили и решили, как все представлять, в каком свете было событие. Адвокат пройти не может, заключенный, не знает законы. Мало кто и чиновников и даже из самих следователей, когда оказывается за решеткой, может быстро сконцентрироваться и подумать, как нужно себя вести. Поэтому это время опасное для заключенных, очень важное для следователей и, конечно, они заинтересованы в том, чтобы адвокат не попадал.

— А как на данный момент складываются отношения между ОНК и руководством ФСИН? ФСИН меняется, пересматривает свое мнение о том, что нужны правозащитники, идет ли навстречу?

— Пришла новая команда с Геннадием Корниенко, это бывший руководитель государственной фельдъегерской службы, Фельдъегеря это всегда была особая каста, потому что именно в ГФС сложно себе представить коррупцию, насилие. Это люди особой профессии, так называемая белая кость. Со времен царя, императора они разносили почту персонам особой важности. И о сих пор существует такая переписка, которую можно давать только фельдъегерю, он несет запечатанный конверт в режиме особой секретности. Когда Корниенко пришел, у него не было традиций, корней фсиновских, гулаговских и прочих. Если раньше, еще во времена Реймера, все время правозащитников пытались поставить на место, что бы мы ни говорили, всегда опровергали это, то потом эта тенденция ушла, пытались как-то разобраться, ну или хотя бы делали вид. На примере того же женского изолятора: раньше бы как сделали – сказали, что все это вранье, все, что говорит и пишет Ева Меркачёва – это чушь и никакой ужасной ситуации нет. А тут они выехали на место, посмотрели, убедились и все-таки признали. На сегодняшний день они зачастую считают, что правозащитники могут подсказать. Особенно если речь идет о регионах. Вед руководство ФСИН не заинтересовано, чтобы в конкретной колонии где-то там, подальше от Москвы, кого-то убивали и пытали. Это на репутации всей службы отражается плохо. А репутация службы, в свою очередь, – на имидж страны. Поэтому такого интереса нет ни у кого. Им важно знать, как реально обстоят дела, потому что те начальники, мелкие князьки на местах – они всегда рапортуют, что все у них замечательно.

 

2 КОММЕНТАРИИ

  1. ФСИН закрытая система.. Долгие годы администрация Курского ФСИН творила беспредел ( нач. ФСИН, облпрокурор и предоблсуда — в н.в. бывшие) были соседями по подъезду и этажу МКД. Стоит ли удивляться, что при подаче иска о не выплате зарплаты ( до н.в. нет расчета) судья принимает и.заявление , ставит визу » принято к производству»,выписывают повестки и проводят предварительное слушание с участием обеих сторон, выписывают повестки на следующее с.заседание , а по почте приходит другое определение «отказать в приеме и.заявления «!!! Зам прокурор ЦАО ( и прокурор то же) в постановлении соглашаются, что представитель ответчика в суде 2 ИЮЛЯ вправе (?) давать показания( причем ложные) по материалам служебной проверки ответчика(ФСИН) от 12 ИЮЛЯ, а последняя подтверждается решением суда от 2 ИЮЛЯ !!! Это МАЛАЯ часть «нестыковок» Масса документальных подтверждений. .. В суд идти .. с февраля 2019 г. бывший зампрокурора стал предоблсуда.

    • Категорически печальна именно эта «круговая порука», особенно в регионах, где не столь кадровая нехватка, а кумовство замыкает на себе любые правовые процессы.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Оставьте ваш комментарий
Введите ваше имя